Архив с аудиоверсией и PDF книжкой можно скачать здесь:
http://ifolder.ru/27663290
Михаил Проскурин
«МЭД»
2011-12-18
От Автора
Уважаемые читатели, я знаю, что в последующем тексте вас ожидает множество грамматических, синтаксических и прочих ошибок. Я надеюсь, что кто-то поможет мне и исправит их, переслав текст на chakymolok@yandex.ru. Остальные негативные комментарии засуньте себе в жопу.
Глава i
Это был самый обыкновенный город и самая обыкновенная больница. Белые обветшалые стены, усердно перекрашиваемые каждый год, таким образом, за десятки лет уменьшившие пространство помещений как минимум на пару сантиметров. Пружинчатые кровати аккуратно расставленные по стенам, заправленные, как будто заметенные снегом. Да и помещения если не смотреть на протертый от времени красный ламинат напоминали стены домика снежной королевы. Кругом все на удивление чисто, прохлорено пропущено через фильтры и всячески ионизировано. В маленькой, светлой комнате друг на против друга сидели двое. Он и она. Оба улыбались. Склонив голову она, каждые четыре минуты, поднимала взгляд медленно, снизу вверх короткими перебежками по сантиметру изучая его тело своими большими светлыми глазами:
“Краска, проплешина в краске, белые бумажные тапочки, голые идиотские ступни, зачем бог сделал такие? …икры, слишком волосатые… у девочек так не бывает… а им и не надо… …родинка, еще одна, белая ночнушка, дырочка на 5-м сантиметре ткани, красные капли от томатного сока на двенадцатом, очертание коленных чашечек, там глубже, под этим белым холстом… путаются мысли… кисти рук, руки палки, что делать с такими руками, грудь с лева-направо, грудная клетка уместилась бы в гроб… это было бы очень красиво, алый гроб… нет лучше такой ржаво красный как наш пол, и цветы, повсюду цветы, обязательно красные, черные, фиолетовые, яркие… такие чтобы можно было разложить по понтону, разложить от ступней до подбородка, на этом белом холсте… до самого подбородка… небритость, щетина, подбородок, щеки не бриты, хочется откусить кусочек этой бледной щеки, чтобы выступила кровь, до крови, или может просто для того, чтобы она стала чуть более алой, чуть более насыщенной… не нравится, когда тело сливается с белой тканью на белом фоне, должны быть краски, цвета, крупные мазки…
На темном фоне – пожалуйста, это прекрасно, бледное тело на темном фоне, в ночи, и звезды отражаются в еще влажных зрачках… крупные черты лица… ненависть к мелким деталям, мелкие свинячьи глазки должны быть у свиней, здесь… широко посаженные зеленые глаза, нос картошка, картофелина, вздернутый надменный, его необходимо откусить, но сначала густые брови, хорошо… тонкие брови вызывают отвращение… вызывают отвращение нарисованные брови… лоб, волосы, дурацкие, как солома, темно-русые, неухоженные, жирные, это ужасно… местами жирные, местами сухие, как будто даже с проседью, нет с залысиной… макушка… белая стена, трещинка, еще одна трещинка, побелка… потолок… »
Она поднимала голову все выше и выше, так, что казалось, что она вот-вот сломает шею. На потолке смотреть было уже нечего, но она выгибала шею, а с ней и спину все сильнее закидывая голову назад. Это непременно должно было закончиться либо коротким хрустом, либо смертью. Обычно заканчивалось хрустом и она вновь принимала привычную позу, вновь на четыре минуты погрузившись в глубокую пустоту ржавого пола, как будто пробираясь ниже, вскрывая слой за слоем краску, искусственные волокна ламината, древесину, бетон, землю, проходя через всех червей и гусениц, чьи то кости, нефтяные месторождения, устремившись до самой преисподней, но каждый раз чуть-чуть не доходя до нее, ей приходилось поворачивать назад. Это продолжалось вечно и она ничего не могла с собой поделать.
Он сидел напротив и постоянно, что то бурчал себе под нос. Он улыбался, но его гримаса выражала то истерическое страдание, то будистское спокойствие, то абсолютное безумие, страшную агонию, когда не на долго расширялись зрачки и казалось, даже, что волосы на голове встают, меняет свою форму эта копна. Ее он разглядывал с не меньшим упоением, но немного не так, как это делала она. Справа налево, слева на право, как будто говоря – нет, он мотал своей головой, бормоча ему одному понятный текст. Бессвязный, иногда, мягким спокойным завыванием, иногда резкими выкриками, бросками высоких нот отражавшихся от каждой из четырех стен и улетавших в белое зарешеченное окно. Он смотрел на нее, на ее одновременно темные и немного в рыжину волосы, напоминавшие ему почему-то тот самый пол, который, ему так редко удавалось видеть, выходя на прогулку. На ее кошачьи щечки, к которым так хотелось прикоснуться, слегка помять их, потрести взявшись большим и указательным пальцем, как это иногда делают детям. Густые брови и ресницы с волшебными глазами. Именно так сначала ресницы, потом глаза, которые, как ему казалось ускользали быстрее всего. Он мог бы любить, как любят люди, как отцы любят своих дочерей, как медведицы любят своих медвежат, старый рыбак соленое море, и прочие хрестоматийные сравнения из курса литературы 7-9 классов. Он мог бы их любить по настоящему, ему хватило бы всего минуты этого взаимного контакта, так что кровь потекла бы в обратную сторону по его истощенному телу, а легкие разорвало бы странной формой туберкулеза, раскидав все внутренности на четыреста градусов, на триста шестьдесят вокруг и на сорок внутрь, разукрасив все помещения больницы в крупную алую горошину. Он мог бы, но к сожалению он уже слишком давно болел и у него не было этой минуты, а всего несколько секунд в день, когда амплитуды покачивания их голов соединялись в одной точке. Это было всего пару секунд в сутки и не больше нескольких минут, за те миллионы часов, что они провели здесь вместе в этой белой пустоте.
В эти секунды он успевал разглядеть ее и произнести связно одну, две буквы, и она понимала его в этот момент. В тот самый момент когда ему удавалось сказать что-то отчетливо, ее глаза оживали и она забывала обо всем, теряла нить своего описания, давно известной ей картины, только жадно слушала, пытаясь понять, то что он ей говорил, что пытался донести. Сложить из букв слова, из слов цепочку, предложение и постараться не забыть, до следующего раза. До следующего раза, когда им обоим удастся пробиться через пелену взаимного сумасшествия, вакуума непонимания, связавшего их здесь на долгие годы, закорючками в историях болезней.
Время не останавливалось ни на день. Она уже год как умерла от внезапно сразившей половину всего отделения новой инфекции, а он продолжал сидеть и подбирать слова уже в пустоту. Его сознание навсегда зафиксировало ее образ в белой комнате, светлый теплый силуэт, по прежнему беспокоил его, по-прежнему раскачивался вперед назад, на секунду в день соприкасаясь с ним взглядом. Он говорил все более отчетливо в выдававшиеся секунды, со временем, он почувствовал, что его речь подходит к концу, осталось всего несколько речевых оборотов. Всего несколько букв отделяло его от заветной цели, наконец сказать ей – «Я тебя люблю». Он долго готовился к этому дню, когда последняя буква «У» не казалась для него такой уж преградой. Смотрел на нее весь день, поворачивая из стороны в сторону свою безумную голову. Ему показалось, что она даже слишком похорошела теперь, что слушает с интересом даже его бессвязный бред, которые он нес в течение целого дня все громче и громче, так, что санитарам пару раз приходилось делать ему замечание, заключавшееся в постукивании кулаком по маленькому железному окошечку на белой палатной двери. Он готовился, она хорошела. Ему казалось, она старалась двигаться медленнее, чтобы он успел, попасть в такт ее движений и произнести то самое главное «У». Секунды бежали, и вот он наконец отчетливо видит прядь ее милых волос, слегка растрепанные маленькие темно-русые кисточки с рыжиной, едва виднеющиеся из под волос мочки ушей, родинка над верхней губкой и начало тонкой линии любимых розовых губ…
- У!!! Уууу!!! Я тебя люблю!!! – кричит он, что есть сил.
Его голова неподвижна. Пелена спадает с глаз, а вместе с ней исчезает она. Просто тает в белой стене, как таблетка шипучего аспирина в стакане сырой воды. Остается лишь белая стена, белая стена, белая стена. Он вздрагивает, ощупывает себя, понимая, что здоров. Разглядывает руки, ноги торчащие из под старенькой ночнушки. Останавливает взгляд на дырочке в ткани чуть пониже колена, на маленьких красных пятнышках – «наверное кровь, наверное меня здесь били» - проносится в его голове. В панике оглядывается по сторонам и видит перед собой старого деда, беззубого, некрасивого, с большой папилломой на глазу, такое ощущение, что пьяного вдрызг. Дед валяется на грязной кровати, смеется и создает под собой огромную желтую лужу, после извергает в межкроватное пространство светло-коричневую струю блевотины, поднимает свой взор и говорит:
- Ты что пидор?
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
accomplished
